Октябрь 2020


ISSN  1846-8756

Литературная гостиная

«Хорватия, какая она?» в журнале «Иностранная литература»

Номер журнала «Иностранная литература» под общим названием «Хорватия, какая она?» посвящен хорватской литературе. Открывается он приветствием Миленко Ерговича «Хорватия – славянское слово на берегах Адриатики». А следом «Вилимовски», роман того же автора. Несколько дней лета 1938 года. Роман воссоздает атмосферу затишья перед бурей, тем более что его юный герой – наполовину еврей, а до начала всемирной бойни и геноцида – год с небольшим.  

Далее идут главы из романа Дамира Каракаша «Воспоминание леса»: грубая и убедительная жизнь крестьян глазами деревенского мальца. Прозу Мате Матишича представляет «Поклонница» – первая часть драматической трилогии «Люди из воска»: звонок в дверь – и в размеренную жизнь большой знаменитости вторгается гостья из прошлого. В шкафу обнаруживается скелет.

«Из современной хорватской поэзии»: стихи Бориса Маруны и Петара Гуделя.

«В малом жанре» представлены рассказы Анте Томича «Убийство собаки президента», «Голая дочь министра», «Удивите общество!»; рассказы Маши Коланович «Холодильник»«Ларец»«Погребенные заживо»; рассказы Иваны Бодрожич  «Достойная работа»«Родительское собрание».

Рубрика «Документальная проза» посвящена в первую очередь Юраю Крижаничу – богослову, энциклопедисту, идеологу панславизма и предтече экуменизма. Раздел открывается очерком, написанным монахом-доминиканцем и переводчиком Франо Прцелой.  В продолжение темы – эссе классика хорватской литературы Мирослава Крлежи «О патере-доминиканце Юрае Крижаниче».

И в завершение рубрики – глава из книги Ирины Куниной "Век мой, зверь, мой" – воспоминания о Мирославе Крлеже. 

Также в номере: "Среди книг" с Александром Ливергантом – рецензия на роман Миленко Ерговича «Gloria in Excelsis».

В рубрике «Библиография» – Хорватская литература на страницах "ИЛ".

 

Отрывок из романа Ирины Куниной Александер   “Век мой, зверь мой”

Ирина Кунина родилась в 1900 году в Петербурге в семье юриста. Начи нающая поэтесса встречалась с Блоком, Гумилевым, Замятиным, Зощенко, Стеничем... В 1918 году она с семьей уехала в Киев, а оттуда попала в эмиграцию. После четырех лет, проведенных в Загребе, Ирина Кунина вернулась в Советский Союз. На родине она опубликовала роман ”Дуглас Твед, жизнь и достижения“ (”Земля и фабрика“, 1925), писала киносценарии (самый известный из них — ”Мишки против Юденича“, режиссеры Г. Козинцев и Л. Трауберг, 1926), снималась в кино, работала репортером “Ленинградской правды”. В 1926 году Ирина Кунина вышла замуж за Божидара Александера, адвоката из известной семьи хорватских промышленников, и вернулась в Загреб. В доме Божидара и Ирины Александер собирались художники, писатели и политики с левым уклоном, и эти собрания оказали большое влияние на культурную жизнь Хорватии и Югославии. В 1941 году Божидар и Ирина Александер бежали из Хорватии, после чего Божидар работал в аппарате ООН в Нью-Йорке, а с 1955 года — в ЮНЕСКО в Париже. Ирина Кунина оставила след и в западной культуре: роман ”Набегаю щая волна“ (о Валентине Орликовой) вышел в переводе на английский (”The Running Tide“, 1943), о ней писала Ребекка Уэст в своих знаменитых путевых очерках ”Черный ягненок и серый сокол“. Ирина Кунина встречалась со Стефаном Цвейгом, дружила с Анаис Нин и Генри Миллером. Умерла она в 2002 году в Женеве. После смерти Ирины Александер хорватская русистка Ирена Лукшич подготовила и опубликовала две ее книги: ”Все жизни одной любви“ (2003) — мемуары писательницы и ”Только факты, пожалуйста!“ (2007) — сборник, состоящий из перевода романа ”Только факты, сэр!“ и опубликованных в Америке статей и рассказов военных лет. В сборник вошли также письма Ирины Александер, Мирослава Крлежи и других, запись интервью с Ириной Александер из документального фильма о ней (1999).

 

В конце зимы 1936 года на моем письменном столе зазвонил телефон. — Могу я говорить с госпожой Александер?

— Я у телефона.

— Говорит Крлежа.

— Какой Крлежа?

— Сколько Крлежей вы знаете?

— Ни одного, а подавно, к сожалению, того, которого хотела бы знать. Глупый ответ, конечно, от неожиданности.

 — Почему это так неожиданно для вас, смею ли знать?

— Смеете, тем более что уже спросили, значит, и вы способны растеряться и говорить не то, что хотели бы. Почему неожиданно? Всё и все были против нашего знакомства: общие друзья, переносившие вымыслы, или попросту — сплетни, от вас к нам и, наверное, от нас к вам, ваши предубеждения против нас — левонастроенных представителей высшей в нашем маленьком масштабе буржуазии: несправедливые и даже недостойные вашего ума высказывания обо мне в печати... Он перебил меня:

— Не надо! Каюсь, и не потому, что вы мне нужны, а потому, что в глубине души давно хотел познакомиться с вами, но ни один мост на моей дороге не вел к вам. Даже подумывал, как бы его перебросить? Мне нужна ваша помощь — идея не моя, признаюсь, а Белы.

— Даже если б вы сказали, что идея была ваша и вы еле настояли на Белином согласии, я не поверила бы. Вы слишком умны, чтобы это не понять.

— Не так уж умен, как вы думаете, особенно в житейских делах, вернее — в женских. Когда я могу к вам зайти? Если вы можете забыть мои нападки и не упоминать о них... Я готов опуститься перед вами на одно колено — на оба не могу из-за ишиаса — и покорно просить прощения.

— Когда хотите, и без коленопреклонения, — нападки в ”Данас“ ( журнал) забыты, начинается Завтра. Сознаюсь, я давно хочу познакомиться с вами.

— Не скрою, что и мне этого давно хочется, но побаивался, честно говоря, несмотря ни на что — не спрашивайте ”на что“, потому что я и сам не знаю, чего в данном случае боюсь. А раз вы мне любезно предложили в любой час, или, вернее, день, то, ввиду неотложности моего дела, я готов прийти сегодня же, скажем — через час. Можно?

— Можно, конечно, и даже раньше, если хотите. Продолжать то, что я делала до вашего звонка, сегодня я уже не способна.

— Тогда через полчаса. Кстати, запишите в календаре — он у вас, наверное, есть и лежит на письменном столе — день и час нашей с вами исторической встречи, наперекор всем и всему — для наших будущих биографов.

Если кто-нибудь осмелится удивиться этой почти стенографической точности разговора, состоявшегося сорок пять лет тому назад, заверяю скептиков, что память у меня, как скупой рыцарь: не расстается со своей казной, и никакая поклажа, а особенно драгоценная, ей не в тягость. А Крлежа, несмотря на нередкие трудности в наших отношениях, был ценным грузом. Ожидая его в тот день, я думала: пусть он несправедлив, пусть еще недавно хлестнул меня в ”Данасе“ блестящими и злыми остротами, из-за которых весь Загреб норовил лезть ко мне с елейными соболезнованиями. В одной статье назвал меня ”четвертым направлением социальной литературы“, не объяснив, какие и где кроются три остальные. Его зубоскальство хорошо проиллюстрировал случай, происшедший вскоре после нашего знакомства. Входит Крлежа к нам и с места в карьер, в воинственном тоне: ”Представь себе, Боксо (так он в радушном настроении называл Божидара), сижу я в кафе Корее, подходит доктор Эдо Дайч, я предлагаю: “Садись, Эдо, выпьем коньячку, у меня сегодня дождь и туман в душе, скука!” — “Спасибо, не хочется”. — “Как это вдруг — не хочется?” — удивляюсь, настаиваю. И Эдо наконец объясняет: “У нас сегодня Йом-Киппур, пост... ты знаешь, я не верующий, но...” — “Ничего я не знаю, и не пытайся объяснять. Если б я, католик, сказал тебе, коммунисту: «Эдо, я сегодня не пью и не ем потому, что страстная пятница», ты набросился бы на меня, и я узнал бы о себе все то страшное, что коммунист, отступившийся на шажок от партийных заповедей, может узнать о себе. Что он реакционная сволочь, мать изнасиловал, жену предал, сына в Сибирь загнал и тому подобное. А коммунисты-евреи в кармане держат отпускную своих прегрешений. Наизусть ее знаю, так она стереотипна: «Покойной матери обещал — на смертном одре просила». Не знаю, чем кончился их спор в тот день крлежианской хандры и душевного дождя, но Эдо Дайч во время Второй мировой пал в бою в рядах партизанской армии, прославившись храбростью воина и самоотверженностью военного врача... Крлежа задолго до нашего знакомства раза два-три приходил на мои лекции, ни разу не сел, слушал, стоя в глубине зала, неподалеку от двери, чтобы бежать, должно быть, когда наскучит. Не сбежал ни разу, но и не выразил никаких чувств: ни одобрения, ни хулы — ни вслух, ни в печати. Раз видела, как пожал плечом, качнул головой и вышел, не оглянувшись. Я провожала глазами эту мешковатую, необъяснимо чем привлекательную фигуру. Он походил на медведя, но с легкими движениями. Ни дать ни взять — изящный медведь.

Из людей, упорно не допускавших нашего знакомства, самую странную роль — упрямо, годами — играл Крсто Хегедушич , проводивший с нами больше половины вечеров в те годы, до своей женитьбы. Якобы «обиженный за вас», он повторял Крлежины или Белины пересуды о нас. Но мы так любили его и верили ему, особенно Божидар, что вряд ли хоть раз усомнились в правдивости его слов. Что он говорил от нашего имени у Крлежей, не было ни возможности, ни охоты узнавать. Можно много передумать за полчаса ожидания. Почему я сказала Крлеже, что ни минуты не сомневалась, что звонил он мне не по собственной инициативе, а по Белиной? Потому, что мы нередко встречались с ней в разных общественных местах, обменивались притворно-безразличными взглядами, и я знала, что ей хотелось познакомиться с нами. Конечно, и мне с ней, хотя как актрису я ее не любила ни в одной роли, кроме комедий Нушича, где она играла самое себя. У нее были умные, недобрые глаза того голубого оттенка, от которого несет холодком. Говорили, что она хорошо читала стихи Крлежы, и этот успех у друзей навел ее на мысль бросить сначала учительскую должность, потом карьеру библиотекарши, чтобы посвятить себя театру. Или вернее, как большинство жен драматургов, — театр себе. Итак, мы знали друг друга и еще больше друг о друге, но ни одна из нас не сделала и шажка, чтобы познакомиться. Воздавая должное ее уму, скажу, что мысль использовать Крлежу в качестве моста между нами значила: бить наверняка. Когда необходимость помочь непутевому другу мучила его, она в душе, должно быть, воскликнула: «Эврика!» — и тут же небрежно бросила: «Позвони Ирине Александер!» — «Я?! — вероятно, изумленно, даже ошеломлен но, вскрикнул Крлежа. — Да я ее не знаю! Ты с ума сошла! Только что, можно сказать, издевался над ней под собственной подписью, а сегодня пойду ей звонить». Я слышу насту пившее в их доме молчание. Бела хорошо знает Крлежу, несравненно лучше, чем он ее: настаивать нельзя. Надо дать ему переварить это предложение. А что Ирина Александер не откажется принять Крлежу, сомнений у нее не было.

- Дай мне ее телефон.

— Их телефон: 62747.

 — Откуда ты знаешь?

— Из телефонной книги. Поискала.

Вместо того чтобы спросить: «Когда?», он еще раз в жизни подумал о Белиной «умной сербской голове». И вот Мирослав Крлежа сидит передо мной, всей тяжестью своего медвежьего туловища уйдя в кресло, — обаятельная натура, совсем не серая, не туманная, как все происходящее в его книгах, напротив, сидит с почти солнечной улыбкой и пристальным ласкающим взором красивых темных глаз. Мы оба молчим и оба выжидательно улыбаемся. Он начинает довольно неожиданно: — Вы знаете начало третьей канцоны «Ада»?

- Per me si va nella citta dolente Per me si va nell’eterno dolore: Per me si va tra la perduta gente. Почему такое нескрываемое удивление в ваших глазах? Чтобы не показаться вам образованнее, чем я есть на самом деле, объясню правдиво: в оригинале я прочитала Данте впервые совсем недавно. Несколько месяцев тому назад решила брать уроки итальянского языка у профессора Деановича. Мне с молодости полюбился итальянский язык, поэзия, особенно футуристы. Революция прервала мои занятия после восьмого урока. Сначала мы с профессором Лоренцони (он преподавал в петербургском университете) читали Унгаретти, которого очень полюбила, потом увлеклась Умберто Саба, Маринетти, Палаццески.

— Маринетти — фашист.

— Когда я училась итальянскому языку, фашистов еще не было.

— А зачем вы носите очки? Кокетство интеллигенствующей дамы?

— Почему интеллигенствующей? Вы несправедливы. Очки — моя попытка самозащиты, потому что они мне нужны только для чтения: косит правый глаз. Считайте их полумаской, если хотите.

 — А зачем она вам нужна?

— Чтобы выключить ток взаимодействия двух заклинателей змей. Не стану повторять всех подробностей нашего словесного поединка — из моей теперешней перспективы недопустимо умилительного или умилительно-кокетливого (ведь оглядывается назад не тридцатипятилетняя уверенная в себе женщина).

Господи! Крлежи больше нет! Крлежа — еще не остывший труп, когда я пишу эти страницы, чтобы не отпустить его в безвозвратное, пока еще не поверила в то, что никогда его больше не будет. И хотя под конец жизни мы стали чужды друг другу — для меня Загреб умер (Божидар, к счастью для него, до этого дня не дожил) в тот декабрьский день 1981 года, когда Вилим Свечняк — художник, член «Земли», свидетель наших лучших лет, — позвонил рано утром и сказал: «Ирина, в час ночи его не стало...». Только что торжественно убранный и положенный в землю труп замечательного человека, которого надо было знать, чтобы всей силой сердца чередовать восхищение, любовь, ненависть, чтобы навсегда отношения с ним остались в памяти, как тот первый детский калейдоскоп — незабываемое зрелище пестрых осколков всех видов, форм и красок. Один только актер сошел со сцены, а вся пьеса утеряла смысл.

Подробнее с текстами, опубликованными в журнале Иностранная литература №10 за 2019 год можно на сайте http://inostranka.ru/nashi-nomera/

25 ноября 2019г.

Начну с простого вопроса: «У кого-нибудь есть приятель, друг, подруга с синдромом Дауна? А у ваших детей?» Какое-то уверенное «нет» просто витает в воздухе. Я его чувствую. Мое поколение таких людей не видело. Государство позаботилось. Нас учили крепкой интернациональной дружбе, а про существование детей, физически отличавшихся от нас, мы просто не знали. Слово «даун» было. Ругательное слово. Даже учителя употребляли его в качестве синонима «дебил». И я говорила: «Ты что, даун?» Сейчас я так никогда не скажу. А началось мое очищение мозга с переезда в другую страну.
Эта история случилась в Югославии, в этом сказочном уголке земли, в городке, который называется Дубровник. Был конец сентября - золотое время для всех, любящих одиночество отдыхающих, да и для жителей, потому что волны туристов схлынули в Италию, Германию, Францию и Россию и восстановилось подобие покоя. Даже музыка из ресторана звучала мягко и сентиментально.
Агапит, рождённый во Франкфурте-на-Майне, в семье русских эмигрантов, был очень светлым и отзывчивым человеком. Пришёл сразу по моей просьбе. С тех пор прошло почти четверть века. 28 мая 2020 он отошел в мир иной. Царство ему небесное!
Как бы безнадежна ни была ситуация, конец у нити всегда где-то есть
Холод… Он сковывает мысли, ледяными жгутами опутывает тело. Возможность думать исчезает, тихо тает в белом равнодушном мареве, осторожно обволакивающем, сулящем долгожданный покой.
Зимние коричневые листья невесело шуршат под ногами. Мы с кошкой прогуливаемся по лесу. Неожиданно вижу притаившуюся рысь.
Все русские классики, все сколько-нибудь крупные писатели дореволюционной России как-нибудь — с раздражением ли, с любовью ли, с твердой верой ли, — а пасхальной темы хотя бы раз в своем творчестве касались. Сто лет назад процветал даже особый жанр пасхального назидательного рассказа, и ему отдавали дань лучшие литераторы того времени.
Ništa nije, kao što su, zagrebačke jeseni, kad' se, starogradskim ulicama, prospu zreli kesteni...
Umjesto jednog učitelja sada nam u petom razredu predaje čak osam nastavnika. Novi smo i mi njima i oni nama. Osim trojice ponavljača koji su novi samo nama. Jednog, koji se zove Denis, nastavnici poznaju i previše dobro jer treći put pohađa peti razred.
Покой ночной в тандеме со стихами Я принимаю данность сиих уз И шепот из небес мне данный Вершит души моей пророческий союз.
Laureat Velike knjige Jevgenij Vodolazkin s romanom «Avijatičar» 2016. godine osvojio je drugo mjesto, dok je tri godine ranije nagradu osvojio njegov roman «Lavr» premijerno u hrvatskom prijevodu Naklade Ljevak predstavljen na pulskom 25. Sajmu knjiga u sklopu programa «Slavenski đardin».
Guzel Jahina, jedna od najčitanijih književnica u Rusiji, na Sa(n)am knjige u Pulu došla sa svojim drugim romanom „Volgina djeca“ u izdanju nakladničke kuće Hena com. Ovo je drugi put da književnica osvaja prestižnu nagradu nakon što je prije četiri godine nju osvojio njezin prvi roman „Zulejha otvara oči“.

Страницы

< Предыдущая  |  Следующая >

1 | 2 | 3 | 4 | 5 |

Колонка редактора
У хорватов есть хорошая пословица «svako zlo za nešto dobro», приблизительный аналог русского «было бы счастье, да несчастье помогло». Нам, конечно, карантин и коронавирусные правила до чертиков надоели, но, есть тут и положительные моменты.
Литературная гостиная
Начну с простого вопроса: «У кого-нибудь есть приятель, друг, подруга с синдромом Дауна? А у ваших детей?» Какое-то уверенное «нет» просто витает в воздухе. Я его чувствую. Мое поколение таких людей не видело. Государство позаботилось. Нас учили крепкой интернациональной дружбе, а про существование детей, физически отличавшихся от нас, мы просто не знали. Слово «даун» было. Ругательное слово. Даже учителя употребляли его в качестве синонима «дебил». И я говорила: «Ты что, даун?» Сейчас я так никогда не скажу. А началось мое очищение мозга с переезда в другую страну.
Книжная полка
Autorica ne štedi ni sebe ni druge, otkriva ono što bi mnogi rado prešutjeli jer smatra da ličnost stvaraju i udarci i kušnje. A ona upravo o kušnjama i udarcima piše u ovoj knjizi, a njih je, vidjet ćete, bilo mnogo.
Анонс событий
Для тех, кто любит читать российскую прессу далко от родины, популярное издание „Аргументы и Факты Европа“ , принимая во внимание, что сейчас сложно купить печатное издание в киоске, предлагает оформить юбилейную подписку на 25 номеров газеты „Аргументы и Факты Европа“ за 45 евро.
Настоящее Положение определяет условия, порядок организации и проведения Международного творческого конкурса «Всемирный Пушкин» (далее – Конкурс), посвященного в 2020 году 75 - летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне.
Юридическая консультация
Наконец-то народные избранники в Думе занялись вопросом русских, проживающих в Российской Федерации и составляющих 80 процентов населения. Мне это особенно приятно, поскольку я уже неоднократно обращала внимание читателей, что русские и россияне или русскоязычные - это не одно и то же. Мое внимание привлекло предложение по поправке в Конституцию Константина Затулина.
 
Фонд Русский мир
ЛЕТОПИСЬ, ISSN 1846-8756
ИЗДАТЕЛЬ
РУССКИЙ КУЛЬТУРНЫЙ КРУГ
www.ruskaljetopis.hr

Главный редактор
Катарина Тодорцева Хлача
rinahlača@gmail.com
ruskikulturnikrug@gmail.com
GSM +385 921753826
Модераторы
Катарина Тодорцева Хлача
Виктория Тодорцева
Отдел новостей и реклама
Виктория Тодорцева

Дизайн, фотографии
Елена Литвинова
Ненад Марьян Хлача
Корректура
Евгения Чуто (русский)
Ненад Марьян Хлача (хорватский)

Перевод
Катарина Тодорцева Хлача
Виктория Тодорцева

Техническая поддержка
Тимошенко Дмитрий
Интернет-журнал издается при содействии
Фонда «РУССКИЙ МИР»

Все авторские права защищены законом

Затраты на реализацию Проекта частично покрыты за счет Гранта, предоставленного фондом «Русский мир».
 
IMPESUM
LJETOPIS, ISSN 1846-8756
IZDAVAČ
SAVEZ RUSA RH
www.ruskaljetopis.hr

Glavna urednica
Katarina Todorcev Hlača
rinahlača@gmail.com
ruskikulturnikrug@gmail.com
GSM +385 921753826
Moderatori
Katarina Todorcev Hlača
Viktorija Todorceva

Odjel „Novosti iz Rusije“
i reklama
Viktorija Todorceva

Dizajn, fotografiji
Jelena Litvinova
Nenad Marijan Hlača
Lektura
Eugenija Ćuto (ruski)
Nenad Marijan Hlača (hrvatski)

Prijevod
Katarina Todorcev Hlača
Viktorija Todorceva

Tehnička podrška
Timoshenko Dmitrij
Časopis izlazi u skladu sa
«Zakonom o elektroničkim medijima»
NN 153/09, 84/11, 94/13, 136/13

Sva autorska prava zakonom su zaštićena

Glasilo izlazi uz financijsku potporu Savjeta za nacionalne manjine RH