Август 2022


ISSN  1846-8756

Литературная гостиная

Поедем в Цветлин. Часть третья. ЗИМОЙ В ГОРАХ

Возвращение в Цветлин

В тот год Лара отбыла с певцом в Бельгию в июле, а в сентябре снова появилась у меня в Москве с ребенком на руках, в странной одежде - мужских джинсах, мужской куртке и с чужим баулом, в котором лежало «гарантное письмо» от какого-то хорвата, который  подписью, заверенной нотариусом,  обещал жениться на ней. Но для этого, вероятно, как в русской народной сказке, она должна была пройти все препятствия на своем пути - в консульстве, в его родной полиции незнакомого мне Загорья и ещё Бог знает где. Оказалось, что в Москву она приехала, по сути,  зря, исполняя закон, по которому после трёх месяцев нужно пересечь  границу, можно сразу туда и обратно. Законопослушный хорват не догадался или не захотел рисковать Ларой и ребёнком, чтобы пересечь её за гораздо меньшие затраты в километре от себя – в Словению.

Нельзя было не заметить, что Лара постоянно говорила о хорвате, приютившем её. И еще я узнала об её истории с певцом, тут мы сошлись во мнении, что Лара была в большой опасности, которой избежала, благодаря Богу. И хорвату, имя которого Штефан. Она пробыла две недели, и улетела, но теперь уже явно не в неизвестность. Вскоре она сообщила мне, что они поженились.

Не прошло и двух месяцев, как Лара вновь появилась с ребенком на руках, в ужасном состоянии ума, в котором никак не могла понять, за что её выслала полиция, если она уже стала женой хорвата. Из-за их женитьбы она пробыла там вместо трех, как положено по визе, четыре месяца, но визы у неё все равно не было. Для новой поездки в Москву её хорват продал свой автомобиль. Это было невероятное благородство, если сравнивать с певцом. И начались мытарства с консульством. Лара со своим гиперактивным ребенком на руках, в предзимнюю слякоть, из Ближнего Подмосковья  - пешком до электрички, метро  до улицы Остоженки, опять пешком до хорватского консульства в Коробейниковом переулке! Она словно отупела от всего и ничего не могла понять, что нужно и кому нужно то, что от неё требуют. И как она может делать заново российский паспорт с новой хорватской фамилией, если её брак узаконен лишь одной страной? И где брать новые справки, если она уже отовсюду выбыла, но никуда не прибыла? Последние деньги мы отдали переводчику, уютно устроенному в своей квартире в Филях в полном согласии с консульством, посылающим к нему на  дом весь поток переводимых. А темнеет в ноябре-декабре в Московии рано – опять метро, электричка, пешком по бывшему дачному поселку, ставшему коттеджным, где по улицам уже не ходят, а летают на иномарках, и никаких тебе тротуаров.

Сотрудники консульства подавляли  своим высокомерием, глядя на вынужденное отупение загнанных людей, как на природное. Консульство обрекло её на сидение в России в течение  почти четырёх месяцев – без средств, без крыши над головой, с маленьким ребёнком на руках! Жестокость и равнодушие чиновников убивали её. Мы, россияне, привыкшие к этому, но и по всему бывшему соцлагерю законы все те же, лагерные?! А я поняла, что Ларе нужен этот хорват. Ещё я чувствовала, что Лара уже  коснулась где-то далеко, в каких-то горах, чего-то иного и страдает, не имея возможности вернуться туда. И это что-то совсем другого свойства, не имеющего никакого отношения ни к государствам, ни к их законам, ни к их  исполнителям. Тогда  я написала письмо послу Хорватии в России, в котором просила о помощи, выражала мнение, что у полиции какие-то бесчеловечные законы, наводила на мысль - уж не имеют ли они под собой на самом деле беззаконие, мешая людям воссоединиться и мучая их?    

Выезд без промедления разрешили. Денег мы наскребли только на дорогу поездом, самым дешёвым, номер пятнадцать до Будапешта, в прицепном вагоне до Загреба, потому что понимали, у мужественного хорвата денег нет совсем. У нас, впрочем, тоже… Но тут в Венгрии начали бастовать железнодорожники, и пришлось сидеть ещё месяц. И мы уже совсем нелогично подозревали во всем хорвата Штефана и его  нерушимую привычку к свободе и одиночеству. А Штефан  тем временем обходил все инстанции, защищая свое право иметь именно эту жену и этого ребенка.  Кроме международных проблем, он  имел основную - не было денег.

В тот момент приехал молодой парень по имени Младен, из партии одиноких, который работал в Италии в той же фирме, где когда-то работал Штефан, и застал  Цветлин  в процессе гадания – вернётся или нет «штефанова русскиня». Он  собрал верных друзей, всех до одного женатых: Младо, Дражена, Ёжи и Ивицу, и тем же вечером они пришли к Штефану с вином и деньгами.  И уже назавтра  Штефан прислал на мой электронный адрес билеты на самолёт.  Лара с массагетской царевной, которой в это время исполнилось три года, улетели. Потом Лара рассказала, как, встретившись  в загребском аэропорту,  они втроем плакали. Кто-то из цветлинцев вез их в горы, потому что своего автомобиля у Штефана уже не было. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, а массагетская царевна крепко обнимала Штефана за шею, пока после первого же автобана не уснула у него на руках.

       В поисках утраченного…

После вылета Лары я тоже не осталась в Москве, а вернулась на нашу с ней родину, в Северную Осетию-Аланию. В южной части, за Большим Кавказским Хребтом, началось новое испытание кровью во имя независимости. И опять все мы с болью смотрели в сторону гор и круглосуточную программу московских телевизионных «Вестей» о разрушениях Цхинвала, страданиях и смерти.

Мой дальний  родственник,  пережив нечто невероятное, стал окончательно седым. Весь цхинвальский городской район, прозванный «шанхаем», был уже разрушен до основания, оставался целым только один дом, где внутри стоял он, хозяин дома, и смотрел, как солдаты грузинского президента Саакашвили  наводят  на него орудие. Через мгновение всё будет кончено. Он закрыл глаза, ибо уже ничего нельзя было сделать, он был, как капитан своего корабля, только вместо затопления его корабля - всепожирающий огонь обрушит дом, придавит хозяина тяжестью своих стен, балок, крыши. И даже выбежать во двор не было ни времени, ни смысла. Единственное, о чём он успел подумать, хорошо, что за день до этой войны отправил дочь с тремя маленькими внуками к нам  на север, во Владикавказ. И всё! Но через бесконечное мгновение убийственной тишины Иван Николаевич не выдержал, открыл глаза и увидел потрясающую картину. Он говорил потом, когда уже мог смеяться, что из своего чудом уцелевшего дома наблюдал, как  грузинские «НАТО-швили»  удирали, бросая танки и даже личное оружие, потому что уже «шли русские». И что в тот момент он наблюдал позор одновременно двух государств - Америки и Грузии. В тысячный раз каждый из нас задавал себе вопрос - куда ушло то время, когда мы все любили друг друга, и неужели так быстро  становятся другими?! Неужели то, о чём спросил себя не в нашей эре Периандр, правитель Коринфа: «Что причина всего?», и сам же ответил: «Время!», именно оно разбросало нас и погребло все лучшее, что было в нас?!

Югославия  была моей  первой зарубежной страной. Но прежде трое бдительных стариков из парткома снимали интеллектуальный допрос:  а каким советским орденом был награжден югославский король Михаил? Я понятия не имела, мы все в СССР знали про Броз Тито, что в соцлагере он сам по себе, что умел выбрать золотую середину, никого не держал в железной клетке,  заключил со всеми странами договоры,  и югославы были значительно благополучнее нас. На зарплату они могли одеваться, покупать мебель, автомобили, а когда не хватало денег в стране, ездили на заработки по всему миру. А наши люди на всей шестой части планетарной суши, запускали первые в истории космические ракеты и едва дотягивали от получки до получки, брали в долг друг у друга, играли на работе в «черные кассы», куда сами же и вкладывали свои крохи - игра, она и есть игра. И потому  в Югославию нас выпускали так же  неохотно, как в капиталистические страны, чтобы не сравнивали… То есть, если ты ещё нигде не был, в Югославию тебе не попасть, пока  не съездишь все равно куда: на золотые пески Болгарии, в Чехословакию, Венгрию, Румынию, ГДР. Старики простили мне незнание - слишком  невинный вид - и  выпустили. Я и диссиденткой не была, мне не довелось знать настоящих из них, а те, кого видела, были не чище карьерных комсомольцев, только смотрели в разные стороны.

В Далмации я впервые увидела Европу, и даже не современную, а в ретроспективе – с узкими старинными улочками римскую провинцию императора Диоклетиана, исчезнувшую Византию, коралловые острова в лазурном море. За моей спиной с длинными волосами постоянно вились «чайки», словно я была продолжением моря, и мне хотелось писать о них повесть под завораживающим названием  «Далматинская чайка». А еще мне казалось, что когда-нибудь я обязательно вернусь на Адриатику. Но я вернулась уже не в Югославию, а в отдельно существующую Хорватию, и не на юг, а на север, называемый Загорье. Потому что хотела прикоснуться к тому, что Лара не могла объяснить, но дала мне почувствовать.

Уж не то ли, что на данный  исторический момент МЫ УТРАТИЛИ?

Независимая от  всяких кланов и продажных услужений журналистка, как перед Богом, я была  открыта сердцем перед всем тем, что  происходило с моей крошечной и с моей необъятной родиной. И для меня уже жизненно необходимо было прикоснуться сердцем к чему-то иному, что не приносит боли, а дает покой! Одни и те же обстоятельства в разные моменты бывают обставлены абсолютно по-разному. Памятуя весь кошмар с Ларой, я  откладывала отношения с хорватским консульством. Да и российский овир, с его вечными очередями, не побуждал к действию. Однако мой паспорт неожиданно для меня сделан  в срок, мне достался последний билет на поезд, хорваты в консульстве – сама любезность, виза за полчаса, с улыбкой, потому что еду праздновать с друзьями католическое Рождество. Что-то изменилось в нашей жизни или это кажущаяся эволюция нашего строя без определения и названия?

Но теперь можно медленно продвигаться вперед, чтобы за окном мелькали города и страны, как в детстве, когда ехала с родителями. Я хотела видеть старинный Львов, я хотела медленно продвигаться по своей прежней великой и могучей стране, стране воспоминаний. Но венгры в тот год опять начали бастовать, прерывая международное сообщение, все поезда неделями простаивали на границе. Пришлось сдать билет и лететь самолетом. Через два с лишним часа в загребском аэропорту я обнимала массагетскую царевну и Лару, знакомилась со Штефаном, шла к их новому автомобилю, рассматривала горы, «викенды» на вершинах гор и в узких расщелинах, эстакады и тоннели новой дороги в Словению, аншлаги с  портретом неизвестного неандертальца, обнаруженного у них под Крапино в пятидесятых годах прошлого столетия. Мы мчались на север, в глубокие горы, куда Бог воткнул этот самый Цветлин точкой, которой нет на карте. Автомобиль Штефана летел по Старой «autoсeste»,  тем не менее, совершенно гладкой,  без привычных российских  колдобин.

        Кредит, силки и чашка кофе

Когда Лара вернулась из Москвы, она не стала делать пустых признаний благородству Штефана, а быстро устроилась в «Boxmark», фирму пошива чехлов для немецкого завода автомобилей. На работу, которая требовала  большого мужества и сил – вставать в три пятнадцать ночи, всю смену строчить кожу, не разгибаясь,  дважды по десять минут перекур, в любой момент могут без всякой причины выкинуть, чтобы набрать новых работников, за что основная фирма приплачивает. И сразу же кинулась с головой в омут – взяла в банке кредит. Самое интересное, что заинтригованный клерк уже приехал к ним в дом с 30 тысячами кунов в барсетке, а потом, глядя в её самый настоящий российский паспорт, да еще без всякого намека на страну Хорватию, стал звонить шефу - можно ли давать хорватский кредит чужой гражданке? Шеф ответил, можно, раз чёрт уже принес его в такую дыру,  из которой и с деньгами не выберешься. Тот вручил их Ларе, она купила Штефану «Peugеot». На этом красивая истории с кредитом закончилась, и началось суровое сосуществование с «Загребачкабанка», его итальянским филиалом. Вначале аннулировали кредитную карту, и всякий раз с начала месяца, хотя Лара получала зарплату в середине, банк присылал ей угрозы в роскошных конвертах, и всё чаще угрозы судом, причем, всё это за счет Лары. Зарплату свою она больше никогда не видела.    Зато на автомобиле Штефан мог вывозить её в полицию, для  которой у Лары всегда не хватало какой-либо одной бумаги, встречал с работы, и поначалу со всеми своими «мастер» и «маэстро-картами» они заезжали в супермаркеты, но потом все реже и реже.

К моему приезду взаимоотношения с банком достигли  высшей фазы враждебности. Мои друзья сидели «в минусах», без кофе и бензина, а со мной уже перешли целиком на содержание цветлинского милосердия, после того, как мы слегка попировали на привезенные мною доллары. Доллар у них, в отличие от моей страны,  уже совсем не котировался - только евро и собственная валюта в виде куны, которая взбита непомерно высоко, как яичный  белок в бизэ. Если вначале мы повсюду заходили в бары и за чашкой кофе любовались каминами, рождественской и новогодней иллюминацией, то теперь они оба получали мешки конвертов и сверялись, у кого «минус» меньше для погашения, выстраивая хитроумные комбинации, как перебить эти кредиты новым, если уже аннулированы даже все банковские карты - и «мастер», и «маэстро». Лара часто медитировала, чтобы выиграть в лотерею семь миллионов кунов, и навсегда разделаться с «Загребачкабанком», который уже грозил ей и во сне по ночам,  но на лотерейный билет денег не было. Штефана цветлинцы снова стали вытаскивать каждый вечер играть в «belot» - истинно хорватская игра в карты, откуда он приносил что-либо съедобное. Приносили в дар,  кто что мог: солонину, грибы, вино. Брат гробовщика приволок на спине огромный мешок картошки, мы нажарили её с хрустящей корочкой, и массагетская царевна сыто отвалилась от стола, поглаживая свой животик. Когда мы шли по улице, открывались стеклянные двери, и малышку угощали яблоками  и апельсинами. По понедельникам  нам часто дарили кофе в золотистом килограммовом пакете, когда работавшие в Австрии цветлинцы  приезжали домой на выходные. Штефану каждый отдал для дела свой лес, и он повсюду  расставил капканы на зайцев, а потом регулярно ходил проверять их и докладывал нам о положении дел в лесу: в эти капканы попадал то дикий кабан мордой, разрывая рабочий инвентарь, то серна ножкой, тоже не оставляя ни ножки, ни капкана. И мы  расстраивались то за пораненную ногу серны, да и за морду кабана – даже представить неприятно, не то,  что испытать. И зайцев было жаль, но они-то как раз и не попадались. Мы могли стать вегетарианцами, если бы не Иво, он ходил к сестре за гору и приносил домашние мясные деликатесы. Габриэл тоже состоял в деловой связи с «Загребачкабанком», но на свой кредит купил не автомобиль, а …свинью в готовом виде: колбасы, ветчина и прочие изделия – закуску на всю зиму. Он пил в баре, как правило, не закусывая, зато мы часто в обед  питались его кредитом. Таким образом, нам не прямо, но косвенно доставалось и что-то положительное от «Загребачкабанка», его итальянского филиала.

    Массагетская царевна

В пути по извилистой горной дороге колеблется, словно тихо бьется, сердце из красного бархата, вышитое золотыми нитями «Я тебя люблю» и подвешенное на шнурке возле лобового стекла. Это все, что есть у Лары, кроме воспоминаний, от отца массагетской царевны. А та и вовсе не помнит его, он умер, когда ей не было и года.   Однажды, в свои первые три месяца жизни, когда она не смогла достать  ручкой выпавшую игрушку, она взяла её обеими ножками и подтянула к груди. Наблюдавший отец был изумлён и сказал, что не зря назвал её именем древней массагетской царевны Тамирис -  его дочь не простая девочка! Теперь эту малышку Штефан повсюду возил с собой, говорил с ней на хорватском, готовился дать  ей свою фамилию, как только  Лара получит гражданство. И не скрывать от неё правды об отце, но позднее.     А сейчас они жили душа в душу – «тата» и проступившая из мрака одиночества крошечная девочка,  с сияющими зеленоватыми глазами, требовавшая ежеминутного внимания из-за буйного характера, сильная, фантастически выносливая. Эта  абсолютно бесстрашная девочка, делавшая  в  первый год жизни  сальто в колыбели, теперь, в четыре года,  делала его  на мостике над речкой! Штефану, если не успел перехватить её, впору было зажмуривать глаза от её подвигов. Неизменно весёлая, она  начала говорить поздно, при этом исключительно на хорватском, а из русского  произносила только «спасибо», старательно, уже как иностранка, хотя мать с ней говорила сразу на трех языках – русском, хорватском и осетинском, и она всё понимала.

Как-то раз появились цыгане на грузовике,  сборщики металлического лома.  Штефан отдал им старую газовую плиту. Чтобы поставить плиту в кузов, им пришлось  выгрузить роскошный детский велосипед, голубой, с колёсами из белой резины, а когда хотели положить его обратно, массагетская царевна вцепилась в него и подняла такой крик, что испуганные цыгане умчались, бросив своё имущество. И теперь она, как гонщица из телевизора,  в очках для подводного плаванья, в коротких штанишках, кудрявая и неустанная, как perpetuum mobile,  носилась на нём по коридору, потому что в Цветлине, не дай Бог, разогнаться на велосипеде по отвесно спадающей вниз улице. В декабре мы точно так же всей компанией  носились на автомобилях по дорогам Загорья – вверх-вниз, круто влево, ещё круче вправо! В нарядных городах на всех дверях - рождественские веночки, на все балконы по верёвочной лестнице уже  поднимался с мешком за спиной Святой Никола, наш родной Дед Мороз. Напротив дома Штефана, во дворе у Симона  глиняный американец,  в полметра ростом, с бутылкой рома в руке, по уши в снегу, как в золотой лихорадке на Клондайке. А от излюбленных хорватами белых лебедей с туловищем-цветочницей, торчали только красные клювы, потому что самого Симона нет, он с женой-словенкой живёт в Словении. Однако каждую весну его привозит жена на своём  форде «fokus», и он с радостью вливается в холостяцкую жизнь  с игрой в «belot», вечерними бдениями с векией и гимном. Но  каждой осенью у него неизменная  тысяча литров лучшего вина в Цветлине, красного, с чудным ароматом  «изабеллы»! И  этот «фокус»  похлеще форда его словенской  жены.

В предрождественское время в Цветлине, как по всему Загорью, на каждом  балконе,  в окнах, домах и барах сверкающие праздничные гирлянды. «Сретан  Божич!». Вокруг -  снег и вечная зелень, не знающая осеннего увядания, и радость от скорого Рождества Христова, которое мы, российские, чувствуем, как истинные христиане. Однажды по пути мы завернули в сказочно разукрашенный бар,  манящий ароматом горячего кофе и теплом камина. В самом углу за столиком с мягкими диванами сидел человек  наедине с трубкой, чашкой кофе и  большим бокалом, вероятно, того, что Штефан обычно пьёт крошечными рюмками.

Штефан пояснил, это Игнасио-«бразилец».
-  Тот самый, брат Бранко?
Он подтвердил и повёл нас к нему.

Массагетская царевна, как всегда, производила среди всех столов большой шум и уже пыталась пробовать напиток «бразильца», судя по всему, векию, и он, смеясь, заказывал ей сок, а нам капуччино и коньяк. Игнасио от долгой жизни среди креолов, мулатов, индейцев  совсем иной -  таинство иного материка, индейского преображения. В его маленькой картине маслом на стене в доме  Штефана - пейзаж, которого, как он сказал, нет в Бразилии, как нет в Цветлине. И нет самого Цветлина, нет ничего другого - всё есть где-то в том легком предчувствовании, которое никогда не воплотится в действительность. Мы с Игнасио прощаемся, отчего-то избегая смотреть друг другу в глаза – у каждого своя страна, и реальная, и нереальная, каждому из нас никто не нужен, кроме всех  сразу, вероятно, того, что  называется  человечеством.         

Штефан и Лара

К моменту моего появления в Цветлине мои друзья уже создали противодействие  тому,  что до сих пор диктовала своей волей таинственная,  никем не разгаданная графиня Юлиана, страдавшая или развращённая, сведённая в могилу тоской по сыну или цинично предавшая всё, что было свято.

Лара, не боявшаяся трудностей нигде и никогда,  неожиданно для самой себя оказалась втянутой в тяжёлое  и ответственное дело - развернуть Цветлин от его угасания к жизни. Вся эта стратегия заключалась в том, что она полюбила  убежденного холостяка и изменила его дом, быт, даже привычки.  Не только в Цветлине, но и во всем мире для миллионов тружениц это весьма трудоемкое дело.  Однако путь к упрочению общей стратегии наметился тогда, когда она привезла с собой Лену.  Вместе они, сами не предполагая того,  нанесли ощутимый  удар по Принципу,  чтобы дать зажить Цветлину необычной для него жизнью,  которая  на самом деле является  самой обычной. С тех пор Цветлин разрастался не в ширь, а в глубь каждого дома, разжигая погасшие очаги, создавая регулярность питания, искореняя пагубную привычку пить, неважно, на виду ли у общества в «гостильнице», или в одиночестве от непонятной тоски. Вечерние пары на единственной улице, теперь не спускаясь к «гостильнице», а столь же приятно - от дома к дому -  проводили время за чашечкой кофе и рюмочкой векии, обсуждая вовек не звучавшие здесь темы.

Под Новый год в горах выпал еще больший снег, и все мужчины  вышли чистить свою единственную дорогу.  В домах женщины тут же принялись готовить угощение для встречи любимых с друзьями. У Лары подошло тесто для трёх пирогов, тонких с сыром, над которыми необходимо произнести молитву. Цветлинцы уже знали этот обычай древнего народа, прошедшего свой путь от скифо-сармато-алан через весь Восток и всю Европу - в Кавказские горы, для полного забвения и одиночества на долгие века. Это  аланы-осетины, сохранившие своё сердце высоко в горах,  от которых произошли мы с Ларой. Здешние мужчины научились стоять торжественно и молча, как кавказцы,  вокруг стола с тремя сакральными символами единства людей,  слушая обращение к Богу этой женщины на незнакомом древнем языке – с молитвой о них обо всех. Уходя, они спрашивали, когда в следующий раз она  будет готовить  «священные колачи». Лара  поначалу кормила  и Марко, и Славко, и Круно, и других одиноких, у кого обед чаще всего состоял из одной только векии. Те с видимым смущением стали приносить продукты и мечтать вслух, чего бы им больше всего хотелось съесть. Теперь у многих был свой очаг.  У Киры, ко всему прочему, на столе стояло  большое блюдо свежесваренных креветок к пиву для того,  кто зайдёт вместе с Ёжи. Лена замерла у окна, посматривая иногда, как печётся сибирский пирог с рыбой. Она ждёт, и  ей снова кажется, что сейчас из смертельных объятий тайги, с её снежным бездорожьем, вырвется, наконец, грузовик отца.    Он войдёт и поднимет её высоко-высоко на вытянутых руках, а мама ласково скажет:
- Иди скорее, отец,  мой руки, всё стынет на столе.
Они сядут своей маленькой и счастливой семьёй за стол, и Лена, как заворожённая, будет смотреть в синие-синие, всегда смеющиеся глаза отца. И она заплакала от невозвратности той жизни в той стране.

Выстрел в спину Цветлину

Год назад многим приснилась графиня, причём, как стало известно позднее, в ту самую ночь, когда особенно неистово выл пёс из села за горой.  Мицика волновалась и из всех сил поддерживала его. От этого проснулся Штефан. Он тихо встал, стараясь не разбудить Лару,  и слушал, стоя  во дворе,  зов пса, полный тоски и ужаса. По дороге в заброшенное село уже наливались цветлинские виноградники, на скамейках напротив них допоздна засиживались за разговорами  виноделы, и им казалось, что они ощущают движение соков в лозах. Но на полпути к селу, где заканчивались виноградники, всё останавливалось. Дальше была пустота с доживавшим свою несчастную жизнь псом. Кто-то  беспощадный, как время, погасил очаги, оставив полусгнившие оскалы домов и сараев. И некому было возродить движение жизни. А сострадание жалостливой Мицики,  долетая к одинокому сердцу, не побеждало тоску. И каждую ночь посреди ночи тревожил мир рыдающий по-собачьи  голос.   Штефан вернулся в дом и попытался снова заснуть.  И тогда ему приснилась графиня.  Вид её был ужасен, Штефан во сне подумал, вот отчего воет пёс. Там её темное  царство, и этот последний страж борется все ночи с нею или с её призраком. В ту же ночь графиня грозила пальцем Ёжи, отчего тот, не просыпаясь, прижался к Кире и тяжело вздохнул, но вспомнить во сне ничего не мог. Гробовщик увидел графиню, она пристально смотрела ему прямо в глаза. Он похолодел, но нашёл в себе силы отвернуться. И  графиня, хохоча,  выстрелила ему в спину. Он почувствовал резкую боль, пришедшую со спины к сердцу, мгновенно покрылся липким потом и только тогда проснулся, томимый тяжестью не только в душе, но и во всём теле.   Выстрел, который прозвучал  вскоре,  полоснул по сердцу Цветлин, показав, что Бог создал его таким же,  как создал все остальное,  где счастье и несчастье  составляют одно целое – называемое  жизнью.

Неделю спустя после ночного кошмара многих цветлинцев Лена с Аидой отправились прогуляться по дороге, ведущей вверх от дома Штефана. Лене нужно было сказать Аиде что-то очень важное. Она  прошла вперед, потому что Аида,  увидев во дворе Лару, которая вешала постиранное бельё, остановилась, чтобы ответить на пару её вопросов. Отставшая на минуту-две Аида, едва вступив за поворот, увидела невероятную картину: Лена с чрезвычайной быстротой мелькала между деревьями в лесу Штефана, явно стремясь  наверх, а на дороге у синего «ауди» сидел на корточках человек и прицеливался в неё из пистолета. Аиду он не видел. Давор научил её не бояться смерти, она и не думала о ней, когда прыгнула на того человека, и её, оглушенную словно взрывом, отбросило в сторону. Она лежала, уткнувшись лицом в землю, и приходила в себя, не смея пошевелиться. Но была тишина,  она подняла лицо и медленно повернула в сторону человека. Тот сидел с окровавленной грудью и остекленевшим взглядом. Она вскочила вся в крови,  в его крови, и закричала Лене, она звала её, и сама побежала к ней в лес, карабкаясь так же, как прежде Лена. И обе услышали выстрел. Человек с развороченным нутром, улыбаясь, выстрелил Аиде в спину. 

Давор был страшен. Он сорвал серьгу с уха и вырвал из подбородка, как зверь, когтями, амстердамский бриллиант Бранко, оттого был весь в крови. Цветлинцы шарахались от него, Давор впервые был столь устрашающ  в своей прямой связи с вопросом смерти. Аиду он  оставил на цветлинских женщин, в дом больше не входил и во двор не выходил. Он закрылся в сарае, где стояли его заготовки. Несколько раз в сарай пытался проникнуть падре, но тот захлопнул перед его носом дверь. Давор лежал в своей ладье и беседовал с Господом. Он не упрекал и даже не протестовал, он теперь боялся смерти - не своей, а её смерти! Круно и Бранко уже давно выкопали могилу, но не там, где диктовал порядок, заведённый Давором, а в самом центре, напротив входа, причём, оба, не сговариваясь,  сразу направились с заступами  к тому месту. Лена почернела лицом, у неё открылось кровотечение, и все узнали, что она, оказывается, была беременна. Когда перед мужчинами встал вопрос, куда деть  автомашину мёртвого киллера, кто-то предложил перебить номера, перекрасить и наградить единственных, кто не имел своего  автомобиля в Цветлине.  В остальных семьях их было по два, по три и более. Но братья решительно отказались, и не потому, что Иво никуда не ездил, а потому что не любил крови, и  Габриэл тоже… предпочитал всему векию. И когда уже зарыли киллера где-то далеко в ничейном лесу да так глубоко, чтобы дикий кабан не вернул его ни в каком виде снова в этот мир, вопрос об автомобиле ещё не был решён. Решили его с подачи «Горана-полицая», который вне службы был человеком, различавшим добро и зло. Но это осталось государственной тайной Цветлина.

Ночное происшествие

Вечерами, отцепив от себя массагетскую царевну и пригубив с друзьями  глоток-другой вина, принесённого Штефаном после очередной игры от любителей «belot», я шла в свою комнату, чтобы за столиком у окна почитать из ноутбука что-либо из того, что заложила  в Москве перед отъездом,  или просто ощутить себя в ночном мире Загорья. Отведённая мне комната располагалась в торце дома, из её большого окна я могла видеть только подножье штефановой горы и развилку: днем по левую сторону были видны на горах и в низинах другие деревни, их сады, нивы и виноградники.

Я уже говорила, что вправо  дорога вела  только к цветлинским виноградникам, а дальше становилась тупиком, потому что, огибая гору, она шла к тому самому селу, которое ночами будоражило мир голосом своего единственного живого существа. Тем поздним вечером отчётливо проскрипел снег под неторопливым, даже тяжеловатым шагом человека высокого роста, которого я увидела только со спины. В цепи ночных фонарей улицы последний был вровень с торцом этого дома, он  высветил человека, когда тот уже сворачивал вправо,  и хотя он шёл не быстро, всё же чувствовалась его целеустремлённость. Я знала, что зимой в ночи никто никогда не ходил в ту сторону, и стала ожидать,  что он  сразу же повернёт обратно. Не дождавшись его возвращения, я заснула, как всегда защитив себя от еженощного перелая пса и Мицики музыкой из крошечного радиоприемника с наушниками. Перед рассветом что-то толкнуло моё сердце и заставило вскочить. Отбросив наушники, я отчётливо  услышала скрип снега и осторожно прильнула к окну. Те же шаги, только ещё медленней и тяжелее при спуске. Человек  шёл обратно и нёс на руках что-то большое. Какое-то длинное тело было явно тяжёлой, но мягкой, полусвесившейся ношей, и было непонятно, это зверь или человек.  Где-то тихонько взвизгнула Мицика, но не залаяла. После того, как стих скрип шагов, установилась мёртвая тишина. В коридоре мы столкнулись со Штефаном,  каждому из нас было что сказать, и мы зашли в пустую комнату с выходом на летнюю террасу над двором. Я рассказала о ночном походе человека и могла поклясться, что человек нёс или что-то живое, или то, что прежде было живым. Штефан сказал, что он точно так же не мог заснуть, как и в ту ночь, когда бесновался пёс за горой, а  всем приснилась графиня, подавшая каждому свой ужасный знак. И было это накануне убийства Аиды. ыстро одевшись,  мы  вышли на дорогу и тут же увидели на снегу заледеневшие капли крови. Тонкая дорожка кровавых леденцов тянулась через весь спуск… к дому Давора.

После этой ночи никто не видел Давора сравнительно долгое время, чтобы цветлинцы могли оставить это без внимания. И хотя в Цветлине строго соблюдается личная независимость человека и допускается существование личных тайн, всё же выяснение всех обстоятельств было поручено Фабиану, относительно не занятому и не очень пьющему. Несмотря на то, что над домом Давора вился крепкий дым, этот цветлинский барометр состояния хозяина, дверь была захлопнута днем и ночью. Фабиану оставалось пытаться  проникнуть глазом в любое отверстие - сквозь щель жалюзи или окно на балконе  второго этажа. Но все его старания были напрасны, пока однажды сам Давор не дал такую возможность, оставив приспущенными жалюзи. Он сидел в холле первого этажа лицом к камину. В руках у него был лист бумаги, он явно что-то читал, возможно, написанное им же. Эта картина сама по себе не могла удивить Цветлин, ибо Давор был почти философом, а после гибели Аиды мог стать поэтом, вторым Петраркой, чтобы вечно воспевать любимую. Если бы эту картину не дополняло нечто удивительное: рядом с креслом сидел огромный   пёс,  внимательно слушал Давора и преданно смотрел ему в глаза, боясь пропустить слово. И, словно боясь, что может потерять Давора,  держал лапу на его колене. Фабиан доложил собранию любителей «belot» всё, что увидел, и мужчины приняли такое обстоятельство как право Давора побеждать своё одиночество, потому что все точно знали, что Аида была и осталась единственной возлюбленной Давора, постигшего все человеческие пути и здесь, и там, куда она ушла.

Случайно я стала свидетельницей того, как Давор, всегда стоявший на той таинственной черте, за которой останавливается время, шел на помощь другому такому же стражу,  чьё безжизненное тело он принёс той же ночью. Возможно,  Давор, трагически потерявший  свою любовь, был  той щелью, через которую мог проникать призрак в надежде сохранить безжизненный цветлинский Принцип. Вдвоём они смогли  победить графиню, но в какой схватке пёс потерял так много крови и едва не лишился жизни, знали только эти двое. Давор  выходил пса,  с тех пор они были неразлучны.  Отныне эта история как продолжение истории любви Давора  к Аиде будет легендой Цветлина.

Открой свое сердце

Снег шёл все дни, и уже бесполезно было с ним бороться. В последний раз мы оставили автомобиль внизу, у подножья села, потому что ни на какой скорости наверх подняться ему было не под силу. Мы вышли, чтобы идти пешком,  оглянувшись, его не увидели - накрыло снегом. Внутри осталось одинокое сердце… Это было настоящее восхождение на гору. Но на  вершине нас ждал  пылавший поленьями камин,  который  растопил неожиданный гость. Это был Игнасио. Его лицо смеялось в отблеске огня. В такую погоду, когда снег и сильный ветер, провода часто не выдерживают,  гаснет свет. Мы сели поближе к очагу, поставили на стол вино из виноградников  Цветлина.  Пришел Иво с жареной рыбой, покрытой дольками  лимона.

Дым из нашей трубы созвал остальных, пришли все,  нас  стало много, и  стол вмиг оказался накрытым для встречи Нового Года. Рядом спала массагетская царевна,  подрагивая во сне, как щенок, набегавшийся за день. Она была единственным ребенком в новом цветлинском обществе, когда  трёхлетняя уругвайская полиглотка выезжала для обновления визы в Словению. Каждый принёс всякую мелочь и положил под елку: конфеты, шоколадки, колечко от ключей с сердечком, пустую газовую зажигалку, перо ястреб

03 июня 2022г.

«Прекрасный Цветлин - мой мир и мой дом…»: из гимна Цветлина
Аланка Уртати — писательница из Осетии Татьяна Васильевна Андреева, взявшая фамилию матери-осетинки как литературное имя. «Поедем в Цветлин!» — утопия, выдуманная автором: райское место в Хорватии, куда съезжаются измученные современными реалиями люди, чтобы жить вдали от денег, войн и властей, и как нельзя более актуально сегодня.
"Мы мучимся над мелкими, никому не нужными проблемами, мы тратим наши мысли и чувства впустую, мы от рождения смотрим себе под ноги, только под ноги. Помните, как с детства нас учат: «Смотри себе под ноги… Смотри не упади…» Мы умираем, так ничего и не поняв: кто мы и зачем мы здесь.
Однажды в канун Рождества произошло необыкновенное событие.
Муся влетела в наш дом с громким «Мяу!». Шустрые янтарные глазки быстро пробежали по своим будущим владениям и остановились на кошачьем домике. Пушистый комочек юркнул в круглое отверстие и слился с белой подстилкой.
Записки из жизни клоунов написала Ирина Терентьева, жена одного из лицедеев Май Михалыча, Николая Терентьева.
Города моей любимой Черногории можно описать так же, как и людей. У каждого из них свой характер, свои пристрастия, капризы и предпочтения.
Центральным событием проходившего в Загребе с 5 по 11 сентября «Фестиваля литературы» стала встреча читателей с лауреатом Нобелевской премии Светланой Александровной Алексиевич. Все 5 книг белорусской писательницы и борца за права человека и демократию художественно-документального цикла «Голоса утопии»: «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва», «Время секонд хэнд» и «Последние свидетели» переведены на хорватский язык.
Звуки голоса Лары все еще бродят над Петербургом и Одессой, ее имя осталось на изданных книгах, улыбка на фотографиях, мысли о ней в кругу близких людей, с кем она себя чувствовала спокойно и хорошо. «Порядочность ценится только порядочными людьми», – любила она повторять!
Группа Культура КСОРС Хорватия пригласила всех желающих принять участие в творческой акции, посвященной Дню России - попробовать себя в роли поэта и сердечно, простым языком, передать всю палитру ощущений, которые посвящены красотам, величию и любви к родной земле, имя которой — Россия.
В нашем журнале есть традиция в номере, который выходит в период празднования Дня Победы давать материалы, которые рассказывают о неконвенциональных темах, связанных с Великой Отечественной Войной. В своей книге «Женщины Великой Отечественной войны» Нина Петрова рассказывает о женщинах, вернувшихся с войны. Эту завесу приоткрыли только в 90-х годах.
С русским миром Мюнхена я по-настоящему столкнулась, прожив здесь уже несколько лет. Вначале круг моих знакомых, не считая родственников, состоял из немецких коллег по работе в кино и однокурсников по мюнхенскому университету. И только по окончании четвертого семестра театроведческого факультета, в гостях у одного французского кинопродюсера я познакомилась с Николаем Воронцовым – сегодняшним распорядителем мюнхенского фонда композитора Александра Глазунова, который и ввел меня в русский мир Мюнхена начала 80-х годов 20-го столетия.

Страницы

< Предыдущая  |  Следующая >

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |

Колонка редактора
В связи со сложившейся ситуацией сетевое издание www.ruskaljetopis.hr прекращает свое существование. Самые интересные рубрики и дальше будут пополняться на портале www.sarus.hr. Там же будет размещаться и ПДФ печатного издания журнала «Летопись», которое финансирует Совет по делам национальных меньшинств Республики Хорватии в рамках Конституционного закона о правах национальных меньшинств в РХ. До новых встреч «в эфире»!
Литературная гостиная
«Лучше зажечь одну маленькую свечу, чем клясть темноту». Конфуций, V в. до н.э.
Книжная полка
Евгений Водолазкин – прозаик, филолог, специалист по древнерусской литературе, обладатель премий «Большая книга» и «Ясная поляна», финалист «Русского Букера». Будучи знатоком русской истории, Водолазкин в своих книгах стирает временные рамки и находит в прошлом ответы на вопросы, которые мучат нас в настоящем.
Анонс событий
Учащиеся русских школ в Великобритании, а также все русскоязычные дети могут присоединиться к конкурсу «Красивый почерк», организованный русской школой «Знание» и Консорциумом российского образования.
Юридическая консультация
Dana 25. studenoga 2021. održana je 96. sjednica Savjeta za nacionalne manjine Republike Hrvatske. Članovi Savjeta razmotrili su rezultate dopunskih izbora za članove predstavničkih tijela jedinica lokalne i područne samouprave iz reda pripadnika nacionalnih manjina.
 
ЛЕТОПИСЬ, ISSN 1846-8756
ИЗДАТЕЛЬ
РУССКИЙ КУЛЬТУРНЫЙ КРУГ
www.ruskaljetopis.hr

Главный редактор
Катарина Тодорцева Хлача
rinahlača@gmail.com
ruskikulturnikrug@gmail.com
GSM +385 921753826
Модераторы
Катарина Тодорцева Хлача
Виктория Тодорцева
Отдел новостей и реклама
Виктория Тодорцева

Дизайн, фотографии
Елена Литвинова
Ненад Марьян Хлача
Корректура
Евгения Чуто (русский)
Ненад Марьян Хлача (хорватский)

Перевод
Катарина Тодорцева Хлача
Виктория Тодорцева

Техническая поддержка
Тимошенко Дмитрий
Интернет-журнал издается при содействии
Фонда «РУССКИЙ МИР»

Все авторские права защищены законом

Затраты на реализацию Проекта частично покрыты за счет Гранта, предоставленного фондом «Русский мир».
 
IMPESUM
LJETOPIS, ISSN 1846-8756
IZDAVAČ
SAVEZ RUSA RH
www.ruskaljetopis.hr

Glavna urednica
Katarina Todorcev Hlača
rinahlača@gmail.com
ruskikulturnikrug@gmail.com
GSM +385 921753826
Moderatori
Katarina Todorcev Hlača
Viktorija Todorceva

Odjel „Novosti iz Rusije“
i reklama
Viktorija Todorceva

Dizajn, fotografiji
Jelena Litvinova
Nenad Marijan Hlača
Lektura
Eugenija Ćuto (ruski)
Nenad Marijan Hlača (hrvatski)

Prijevod
Katarina Todorcev Hlača
Viktorija Todorceva

Tehnička podrška
Timoshenko Dmitrij
Časopis izlazi u skladu sa
«Zakonom o elektroničkim medijima»
NN 153/09, 84/11, 94/13, 136/13

Sva autorska prava zakonom su zaštićena

Glasilo izlazi uz financijsku potporu Savjeta za nacionalne manjine RH