Июнь 2019


ISSN  1846-8756

Интервью номера

Родину любят просто за то, что она есть

О героях наших повествований можно было бы написать книгу, снять кинофильмы, сложить легенды. В нашем журнале мы, в соответствии со своими возможностями и объемом издания, попробуем рассказать о тех, кто мальчишками ушел в партизаны или перешел на сторону советской армии. Судьба каждого из них удивительна, вызывает безмерное уважение и восхищение. Однако жизненный путь одного из наших героев, который ко всему прочему связан с трагической судьбой двух русских эмигрантов, просто заставляет затаить дыхание, когда слушаешь его рассказ.

В жизни одного «загребчанца», как себя порой в шутку называют коренные жители столицы, Миливоя Бороши ничто не предвещало бурных трагических событий. После окончания гимназии, а рожден Миливой Бороша 17 сентября 1920 года, он учился в летном училище. По окончании был отправлен на службу в армию Королевства Югославии.

Летопись: Господин Бороша, вы помните самое начало Второй мировой войны?

Бороша: Война меня застала 17 апреля 1941 года на службе в чине сержанта Королевской военной авиации в Боке Которской. Я был авиамехаником гидросамолета. Сразу же после оккупации, из уже не существующего полка я вернулся в Загреб. Здесь в то время вовсю хозяйствовали гитлеровские приспешники, и было провозглашено Независимое Государство Хорватия. Когда началась война с Советским Союзом, меня сразу мобилизовали в войска НГХ, в так называемые «домобраны». Я был в группе, которую отправили на обучение в Германию, чтобы впоследствии послать на восточный фронт. Поскольку мои родители были убежденными антифашистами, я тоже не принимал новый режим в Хорватии, но беда была в том, что до войны я не состоял ни в одной молодежной организации, не имел политических единомышленников и потому не смог в самом начале войны связаться с партизанами. В 1941 году они были глубоко законспирированы, только начинали формировать народно-освободительное движение. Еще до нападения на Советский Союз я предпринял попытку сбежать в Грецию, к союзникам, но моя попытка провалилась.

В конце концов меня мобилизовали в хорватские войска, так называемые «домобраны», и я оказался в лётно-бомбардирской школе в немецком городке Грейфсвальд на берегу Балтийского моря. Меня включили в группу авиамехаников. Это мне было не по душе, ведь я уже задумал бежать на сторону Красной армии, вернее, перелететь самолетом, а для этого как минимум должен был уметь им управлять. Я обратился с рапортом к командиру подразделения, с просьбой отправить меня учиться на летчика, однако мне в этом было отказано. Вместо этого я попал в группу обучения штурманов и стрелков-наводчиков. В декабре 1941 года нас, резервистов, посадили в вагоны и перебросили через Гданьск, Ковно, Двинск и Дрису в Витебск. А через месяц мы попали в Вязьму, рядом с которой в соседнем селе Лесково находился оперативный аэродром, откуда хорватское подразделение бомбардировщиков совершало боевые вылеты на территорию Советского Союза. Действия велись на московском направлении, часто долетали и до самой Москвы. В январе 1942 года я оказался в составе фашистского экипажа. Пилот, механик и радист были мои соотечественники, душой и телом преданные идеологии «усташей», так что приходилось действовать в одиночку. Сначала я планировал, на случай если наш самолет углубится на неоккупированную территорию России, выпрыгнуть с парашютом, но и этот мой план не удался, так как бомбили мы только на линии фронта. Тогда я придумал другое. В составе экипажа я совершил три боевых вылета, но когда выбрасывал бомбы из кассеты, направлял их мимо цели и не снимал взрыватель с предохранителя. Так что они падали и не взрывались.

Летопись: И как же вас не поймали за этим занятием?

Бороша: Тогда не поймали, однако 26 января 1942 года во время вылета я бомбардировал немецкую колонну к западу от Иржевска. Когда мы вернулись на базу,  я как всегда, не моргнув глазом, отрапортавал, что сбросил столько-то и столько-то бомб и обезвредил столько-то объектов. Через полчаса наш экипаж должен был совершать очередной вылет, но вместо этого пришел приказ вернуться на базу. Командованию уже донесли, что я бомбил «своих». Я, естественно, оправдывался, что цель была движущаяся и что я принял наши войска за русскую колонну. «Искренно» каялся, но летать мне, на всякий случай, запретили. Где-то в это время Красная армия перешла в наступление на московском направлении. Немцы забеспокоились, что Вязьма может попасть в окружение, поэтому наш полк в марте 1942 года перебросили в Минск. Мне приказали сесть в транспортный самолет, перестраховались, значит, чтобы я не очутился в кабине боевой машины. В Минске я предпринял еще одну попытку уйти к партизанам, но, к сожалению, опять она закончилась неудачей. Поначалу все шло по плану. Я познакомился с девушкой Зиной Бритвич, у которой была связь с партизанским отрядом. Однако, надо было добраться до города Осипович, который находился в ста километрах от Минска, а на дворе лютый мороз. Как преодолеть такой путь без теплой одежды, не зная языка? На первой же заставе меня бы арестовал немецкий патруль. Пока думали да гадали, меня посадили на гауптвахту за самовольное отлучение из части.

Война входила в свою следующую фазу. На нашем направлении велись ожесточенные бои, наш полк нес большие потери и было много раненых. Поскольку мы считались «хорватским» подразделением, нас отправили в Загреб на переформирование, а меня прямым ходом в штрафной батальон в ожидании трибунала. И снова я пытался как-то связаться с партизанами, но мои возможности и передвижение были сильно ограничены и, как вы можете догадаться, очередная моя попытка с треском провалилась.

Пока я был занят ответом на исконный русский вопрос «Что делать?», прошел слух, что «хорватский легион» вновь направляют на восточный фронт, но у командования большая проблема – не могут собрать разбежавшийся полк, так как ни у кого не было особого желания подставлять свою голову на востоке. Решение пришло само собой. Я напросился на рапорт к командиру полка с просьбой послать меня на фронт, чтобы «оправдать доверие», смыть, так сказать, позор, ну и все в том же духе. Не зря старался. Командование было радо-радешенько, что нашелся сумасшедший, который сам просится в «мясорубку». Таким образом я снова очутился в хорватском авиаполку.

Наша группа в течение месяца проходила обучение в немецком городе Айнбах, недалеко от Нюрнберга, и там я познакомился с двумя русскими эмигрантами, братьями Олегом и Львом Окшевскими. Вернее, поближе познакомился, так как мне, младшему по званию, случалось видеть их еще до войны в Королевских авиавойсках, а они, с другой стороны, уже были наслышаны о моем бомбардировании немецкой колонны.

Уже здесь, в Айнбахе, было принято решение перелететь немецким самолетом на территорию Советского Союза и бороться с фашистами на стороне Красной армии. Первая половина нашего плана удалась. Нас троих распределили в один экипаж. Олег был пилот, Лев – механик-стрелок, а я штурман. Важно, что нас было трое единомышленников, и у нас не было сомнений, что четвертого мы как-нибудь выведем из строя. Случай представился в Кенигсберге в казарме, где каждый экипаж жил в отдельной комнате. Однажды, когда наш четвертый профашистски настроенный член экипажа отправился бриться в общий туалет, я стоял на страже, а Лев из его пистолета вытащил ударник и таким образом практически его разоружил.

 По плану наш полк должен был дислоцироваться на военном аэродроме в 40 километрах от озера Ильмень. Мои новые друзья, естественно, хорошо говорили по-русски, а я едва-едва. Поэтому на случай, если что-то произойдет, Олег написал письмо на русском языке, в котором объяснил, что мы, югославские антифашисты, решили перейти на сторону Красной армии (вот она – загадочная русская душа! даже в случае смерти потомки русского офицера не желали, чтобы их посчитали предателями). Все мы подписали это письмо, и Олег зашил его в погон. В июне 1943 года, 23 числа, наша эскадрилья перелетела в Кенигсберг, а 25-ого вся группа должна была из школы передислоцироваться на фронт. Поскольку это не был боевой вылет, в бомболюках вместо снарядов лежали наши чемоданы, что нас впоследствии и спасло. Наша группа летела клином из 11 самолетов, а наша машина была последняя на левом крыле. Перед полетом я составил навигационную карту, но беда была в том, что точные военные карты у нас были только до аэродрома в Сольцы, а дальше пришлось выкручиваться с помощью обычных дорожных карт, которые я достал в Германии. Так как мы не знали, где точно проходит линия фронта, то я ориентировался по озеру Селигер и треугольнику Вологда-Ярославль-Рыбинск, где было большое водохранилище. А еще  мы знали, что должны пересечь железнодорожное полотно Ленинград-Москва                   

На подлете к аэродрому пилот в головной машине дал команду перестроиться в круг и приготовиться к снижению. В этот момент Олег направил самолет в бреющий полет в направлении озера, а нашего «приятеля» предупредил, что в его же интересах не делать резких движений. И у меня, и у Льва в карманах было по два пистолета, и Зелак мгновенно сообразил, что шутить с ним мы не собираемся.

Как я уже сказал, мы не знали, где точно проходит линия фронта, и тем более мы не могли знать, что Красная армия вошла клином на оккупированную немцами территорию, поэтому случилось так, что линию фронта мы пересекли трижды. Первый раз нас засекло русское пехотное подразделение, а второй раз нам недоуменно махали «свои». Нужно сказать, что до этого мы разрезали парашют и привязали белое полотно к брюху самолета, мол «мы сдаемся, не стреляйте». А тут вообще ничего не понятно. Линию фронта вроде пересекли, русские по нам стреляли, к счастью, не сбили, а тут опять внизу немцы радостно машут. Что за чертовщина?

В третий раз мы избежали тесного контакта с русскими орудиями и взяли курс на Вологду, Ярославль и Рыбинск и уже видели рельсы и на них поезд. Неожиданно в небе появился советский истребитель и резко поднялся над нами. И снова нам повезло, как бы сказали в народе, «в рубашке родились». Истребитель сделал неудачную попытку нас сбить, но, видно, передумал и ушел на базу. Кстати, именно этот летчик впоследствии расскажет командиру полка, куда нас привезут на допрос, как было дело.

А пока нам нужно было по возможности без приключений приземлить самолет. При перелете через рельсы мы видели зенитно-ракетный комплекс и решили, что вокруг городов установлена хорошая защита, а нам бы хотелось живыми ступить на русскую землю. Решили найти поле, которое может сыграть роль аэродрома. Так мы долетели до села Тарасова и сели на поляну. Лев вышел из самолета и пошел вперед, чтобы показать дорогу и по возможности обойти дыры на ней. Люди из колхоза вначале побежали в нашу сторону, но когда увидели немецкий самолет, в панике повернули обратно. Самая храбрая из них Маруся Титова осталась стоять на месте. К ней Лев и обратился с просьбой привести кого-то из представителей власти. Выяснилось, что в селе есть только местный милиционер, так что вместе с самолетом мы направились в центр села. Можете представить картину, когда из немецкого самолета вываливаются «фашисты» и бросаются целовать русскую землю! Люди просто онемели от неожиданности!

Летопись: Незабываемая картина! Даже не могу себе такое представить! Что же было с вами дальше? Как реагировали военные?

Бороша: Первому же милиционеру мы сказали, что мы из Югославии и что хотим бороться против фашизма. Наивно бы было думать, что в условиях беспощадной войны нас примут с распростертыми объятиями. Естественно, он взял у нас все оружие, проводил в отделение, а через час за нами пришел милицейский конный патруль. Пока события развивались, неподалеку, на аэродром (мы его даже не видели, так хорошо он был замаскирован) приземлился самолет коменданта оперативной зоны Вышний Волочек полковника Говоркова,  командира той эскадрильи, чей пилот нас атаковал. Едва увидев нас, полковник набросился на нас с бранью и обвинениями, что это наш самолет бомбардировал соседнее село. К счастью, у нас было «железное» алиби – в бомболюках вместо снарядов лежали наши чемоданы. Отношение к нам сразу же изменилось, солдаты обыскали наши вещи, а затем нас отвезли в Верхний Волочек в одну из казарм. Здесь мы переночевали, и ранним утром 26 июня нас увезли на грузовике в Москву, прямым ходом на Лубянку.

Летопись: Вы, наверное, не так представляли себе встречу на советской стороне?

Бороша: Можно сказать, что вообще не представляли, что нас ожидает! Числа 26-го или 27-го, точно не помню, меня вызвали на допрос к народному комиссару Лаврентию Берии. Он спрашивал меня, почему я решил перейти на сторону Советского Союза. Я уверенно отвечал, что моя страна оккупирована, и я хочу в рядах Красной армии бороться за освобождение. Он еще расспрашивал о нашем маршруте, по которому мы летели, задал несколько вопросов, и после короткого допроса меня отвели в камеру, в которой я провел следующие восемь месяцев. Как сейчас помню – камера номер один. На память о себе на стене я нарисовал чертеж и свой автопортрет, правда красок у меня не было, так что рисовал я своей кровью. Гораздо позднее я спросил генерального прокурора подполковника Петровского: «Скажите, почему нас здесь столько держат?», и он мне откровенно ответил, что на 99 процентов они уверены, что мы действительно перешли на сторону Советского Союза из искренних побуждений, но остается один процент, что мы все-таки немецкие шпионы. Сам Берия должен подписать приказ о нашем освобождении, а это значит, что он лично гарантирует Сталину, что мы не шпионы, а рисковать ему просто не хочется.

После восьми месяцев пребывания на Лубянке нас перевели в Бутырку. Вот где мы пожалели за Лубянкой, которая по стравнению с Бутырской тюрьмой показалась домом отдыха. Там была такая вещь как отопление, нас относительно хорошо кормили и хорошо с нами обращались. Здесь же был строгий режим. Мы практически голодали, подъем был в 6 часов утра, и до десяти вечера нам не разрешалось лечь на кровать. Можно было ходить по камере, сидеть, но лежать – нет. Одним словом, было ужасно. Я еще как-то держался, ведь до войны я занимался спортом, а вот Олегу и Льву, которые к тому же были старше меня, приходилось туго. Помню, как-то Олег сильно заболел, ему было так плохо, что казалось, он вот-вот умрет. Я стал стучать кулаками в дверь и кричать, что срочно нужен врач, дверь открылась, но вместо ответа надсмотрщик грязно выругался, швырнул меня к стене и дверь захлопнул.

Летопись: Вы сказали, что с вами был четвертый член экипажа – убежденный «усташа». Он тоже был с вами все это время?

Бороша: Нет, его с нами тогда уже не было. На Лубянке нас поместили всех в одну камеру, но Зелич нас постоянно провоцировал, распевал фашистские песни, меня называл предателем Хорватии. А мы все еще были одеты в немецкую форму, в которой и прилетели. На кителе он имел значок хорватских фашистов – усташей. Один раз я не стерпел, сорвал этот значок, ударил его, а затем мы трое его хорошенько избили, а когда на шум прибежали надсмотрщики и открыли двери, мы его выпихнули в коридор. Больше мы его не видели. Так что в Бутырке в течение месяца мы были втроем. Через месяц нас погрузили на поезд, который в народе называли «разбойничий», так как им перевозили заключенных. На удивление, нас троих поместили в отдельное четырехместное купе. На удивление, потому что в других купе набилось по десять человек – вперемешку дети, женщины, мужчины.

Мы не знали, куда нас везут, ориентировались только по солнцу. Пришли к выводу, что едем на восток. Вскоре выяснилось, что привезли нас в город Торбеево в Мордовии в пропагандный лагерь 58. Приехали мы глубокой ночью, и в сопровождении трех конвоиров нас привели в помещение, где нас встретил сам начальник лагеря и все руководство. Вот тут уже нашему удивлению не было границ. И это было еще не все! После обязательного разговора с военнопленными (а сразу было видно, что они знают всю нашу историю) начальник лагеря среди ночи вызвал дежурного и приказал нас накормить. Чудеса да и только! Дальше – больше. Вместо того чтобы нас отвести в общий барак, нас разместили в небольшом домике позади канцелярии, в чистенькой комнате с тремя кроватями и печкой-буржуйкой. Легли мы каждый на свою кровать. Теряемся в догадках, что же здесь происходит. Что будет с нами дальше?

Летопись: И как же вы решили эту загадку?

Бороша: Не сразу. В этом оперативно-пересыльном лагере для военнопленных мы провели три месяца. Мы даже просили, чтобы нас поставили на какую-нибудь работу, но нам отдали «приказ» - отъедаться, отдыхать, а задание будет потом. Через два месяца пришло распоряжение, чтобы меня с группой хорватов переправили в другой лагерь – Красногорск, под Москвой, а братья Окшевские остались.

В Красногорске было много хорватов, попавших в плен под Сталинградом и на других фронтах, сербов из Воеводины, словенцев и несколько чехов, из которых впоследствии формировали военные подразделения на территории СССР и отправляли в их страны. Мне повезло, начальник лагеря, ознакомившись с моим «делом», назначил меня старшим по «славянскому бараку». Однако уже через месяц меня перевели в особый лагерь для военнопленных, на базе которого с весны 1943 года работала Центральная антифашистская школа. Красногорский лагерь стал центром становления и развития антифашистского движения военнопленных.

Летопись: А случались какие-то забавные ситуации?

Бороша: Хоть война штука невеселая, но все-таки бывало. Уже в Красногорске меня вызвал начальник лагеря и сказал, что старейшина немецкого барака уходит на задание через линию фронта, и меня назначают старшим группы военнопленных, среди которых было 22 немецких генерала, взятых в плен под Сталинградом. Начальник приказал строго-настрого следить за генералами в том смысле, что они не привыкли обходиться без своих денщиков, убирать сами не приучены, поэтому в их комнате всегда полный беспорядок. Три месяца я «воспитывал» генералов, параллельно закончил антифашистскую школу и получил направление в Институт Маркса–Энгельса–Ленина при ЦК КПСС. Во время обучения в школе мое обращение к загребчанам и ко всем хорватам с призывом переходить на сторону Народно-освободительного движения сняли на пленку и эмитировали много раз через радиостанцию в Москве.

Однако в институт я не попал. Как раз в это время формировалось югославское военное подразделение, и меня послали в эту единицу, расположенную в селе Карасево в качестве заместителя командира пулеметной роты. Здесь я остался до мая 1944 года. А потом новый поворот судьбы. В связи с приездом в Россию большой военной делегации во главе с маршалом Тито вышел приказ: все авиаторы должны продолжить свое обучение в Советском Союзе. Нас, группу из 13 человек, послали в Балашов в высшее авиаучилище. Наконец-то сбылась моя мечта – выучиться на пилота.  Однако в Балашове школа только формировалась, и через 14 дней нас перебросили в город Энгельс. Здесь я учился два года летать на самолетах АНТ-40, популярно названных СБ, женился на Александре Ивановой, и здесь же у нас родился сын Евгений.

Летопись: А после окончания авиаучилища вы воевали?

Бороша: Училище я закончил в марте 1946 года, так что война уже закончилась. Поскольку меня послали на обучение по соглашению с Тито, я должен был вернуться в Югославию, что и сделал в том же марте 1946, еще до Информбюро. Всей семьей мы уехали в Загреб, а вскоре по распоряжению из генерального штаба меня послали в Панчево на переквалификацию на самолеты ИЛ-2, на которых я и летал следующие 7 лет, пока они были на вооружении. В течение тридцати лет я служил в авиации, а в 1972 году ушел на заслуженный отдых.

Летопись: А после войны вы бывали в России?

Бороша: Приближалась 40-я годовщина победы над фашизмом, и мне очень хотелось побывать в том селе, где мы приземлились самолетом. Я обратился с просьбой в Комитет ветеранов войны в Москве, чтобы мне помогли организовать поездку. Моя жена не верила, что мне вообще ответят, но я упорно твердил, что обязательно побываю на том месте, где впервые ступил на русскую землю. Как же я обрадовался, когда мне позвонили из Генерального консульства Советского Союза в Загребе и сообщили, что я получил приглашение от Комитета ветеранов!

Спрашивает меня консул: «Когда бы вы хотели поехать в Советский Союз?» Отвечаю: «Точно в день годовщины, 25 июня, хочу быть в селе Тарасово». Он удивился: «Неужели это все?» Я, честно говоря, не сразу-то и сообразил, что сказать, набрался храбрости и говорю: «Хочу побывать в Ленинграде, я там никогда не был. И прошу, чтобы жена и дочь поехали со мной».

Нам сказали, что мы должны купить билеты до Москвы, а остальную поездку оплачивает Комитет. Накупили мы полные чемоданы сувениров и сели в поезд. Приезжаем в Москву, а нас на вокзале встречают два человека с букетами цветов. Я уже потом узнал, что один из них был секретарь Комитета ветеранов, а генеральным секретарем Комитета в то время был Герой Советского Союза легендарный летчик Алексей Маресьев. К сожалению, с самим Маресьевым мне встретиться не пришлось, но мне подарили именной экземпляр его книги и вручили Почетный знак Советского комитета ветеранов.

Летопись: Не могу удержаться, чтобы не задать этот вопрос. Пока слушала Ваш рассказ, он постоянно вертелся у меня на языке: вы никогда не пожалели, что перелетели на сторону Советского Союза, принимая во внимание Лубянку, Бутырку, лагерь для военнопленных?

Бороша: Ни секунды. Я считаю Россию своей второй Родиной, особенно село Тарасово, а Родину любят просто за то, что она есть. И в горе, и в радости.

             

Катарина Тодорцева Хлача

19 февраля 2017г.

Каждый Новый год по российскому ТВ демонстрируется легендарная комедия Гайдая «12 стульев», в которой принимали участие выдающиеся советские артисты. И в эти каникулы на одном из каналов его опять непременно покажут, и новый юный зритель убедится, что комедия эта не устаревает. В гостях у "Литературной газеты" актриса и писательница Наталия Воробь-ёва-Хржич, сыгравшая в этом культовом фильме острохарактерную роль Эллочки-людоедки.
Интервью с основателем, президентом и художественным руководителем мюнхенского Центра русской культуры MIR e.V. Татьяной Евгеньевной Лукиной. Выпускница актёрского класса эстрадного отделения музыкального училища им. Н. Римского-Корсакова при Ленинградской Консерватории, а также Ленинградского (журналистика) и Мюнхенского (театроведение) университетов, магистр философских наук и член Союза журналистов ФРГ Татьяна Лукина по профессии – журналист и актриса, но вот уже более 30 лет она и общественный деятель.
В этом году ушло много наших соотечественников. Однако когда умирает человек, которому «за девяносто», оставшиеся пока по эту сторону жизни с грустью осознают, что процесс неизбежен, но человек прожил долгую насыщенную жизнь. Когда же умирает кто-то, кто не дожил даже до 70, ощущение несправедливости, горечи и неверия невозможно описать словами. Когда же умирает кто-то, чей вклад в жизнь и сохранение нашей маленькой русской общины невозможно переоценить, в это просто трудно поверить.
Potomak pukovnika carske vojske i predavača na vojnoj kadetskoj školi u sjevernokavkaskom gradu Vladikavkazu Nikolaja Čudinova i krimske Grkinje Varvare
В гостях у «Летописи» известный российский писатель, литературовед, критик, переводчик, общественный деятель Иван Юрьевич ГОЛУБНИЧИЙ
Gospođu Maju Perfiljevu posjetili smo u njezinom neobičnom stanu-ateljeju u jednom od najstarijih kvartova Zagreba – Medveščaku. Razlog našeg dolaska je životna priča njezinog oca – Igora Perfiljeva, emigranta prve generacije u Hrvatskoj, priča koju djelić po djelić ja pokušavam „složiti“ na poticaj Fonda Aleksandra Solženicina. Već nakon prvih intervjua (jedino što žalim da zbog silnih drugih obveza nemam vremena to raditi puno više i brže) uvjerila sam se da su prvi emigranti bili mahom vrlo zanimljivi ljudi, njihove sudbine su ponekad fantastične i tragične, a njihovi potomci u drugoj i trećoj generaciji vrlo su zapažene osobe u svojoj sredini.
Интервью с Наталией Воробьевой-Хржич в канун премьеры обновленного спектакля «Растраченные сны».
Интервью с писателем такого масштаба, как Людмила Евгеньевна Улицкая, не только событие, но и возможность заглянуть одним глазком в ее творческую мастерскую и просто узнать ее мнение. Тем не менее, интервьюировать ее очень сложно. Ее книга «Священный мусор» практически одно большое интервью или, лучше сказать откровение.
Dimitrije Popović je član Akademije ruske književnosti, do sada je priredio 58 samostalnih izložbi u zemlji i inozemstvu te sudjelovao na dvije stotine skupnih. Dobitnik je više od dvadeset domaćih i međunarodnih nagrada i priznanja. Djela mu se nalaze u tridesetak domaćih i svjetskih muzeja i galerija. Objavio je jedanaest grafičkih mapa, do sada je izašlo šest monografija, a o njegovom djelu snimljeno je sedam filmova.
Среди наших соотечественников и соотечественниц есть известные писатели, художники, музыканты, деятели науки, спортсмены, мастера танцевального искусства. Именно танцу, искусству, для которого не нужны ни кисть, ни ручка, ни знание иностранного языка, искусству, единственным инструментом которого является человеческое тело, и посвятила свою жизнь одна из наших соотечественниц Ольга Андрусенко.
U slikarskim krugovima prezime Popović je dobro poznato. Iako će većina pri spomenu ovoga prezimena pomisliti na Dimitrija Popovića, poznatog crnogorskog i hrvatskog akademskog slikara i književnika, stvaralački opus njegove supruge, Jagode Popović itekako zaslužuje posebnu pažnju štovatelja slikarskog izričaja.
Nikita Zhukov, as you may have gathered by now, is one of our own, a Russian. He was born and raised in Zagreb and learned to design and build fantastic edifices in America. When speaking about Nikita Zhukov, it is impossible not to mention historical events because the history of his family is irrevocably linked to famous historical figures and events.
Герой «нашего романа» – личность поистине уникальная. Чем-то его судьба напомнила мне историю человека, чьим именем назван старейший российский университет. А познакомилась я с «человеком, который сам себя сделал», благодаря опять же Наталии и Его величеству Случаю. Никита Жуков, как вы уже догадались, по происхождению наш, русский. Родился и вырос в Загребе, а научился проектировать и строить великолепные здания в Америке. Вот такой вот российско-хорватско-американский продукт нашего времени.

Страницы

< Предыдущая  |  Следующая >

1 | 2 | 3 |

Колонка редактора
Катарина Тодорцева Хлача
Выборы как выборы. Кто-то выиграл, а кто-то проиграл. Кто-то доволен, а кто-то нет. Тем не менее, 72 голоса против 35 говорят о многом. Мы поздравляем Галину Ковачевич с убедительной победой, которая более чем красноречиво свидетельствует о том, что ее поддерживает большинство представителей русского национального меньшинства в городе Загребе!
Литературная гостиная
Вот, решила попробовать себя в жанре рассказа. Вернее, меня никто не спрашивал. Строки появлялись "на экране", а моей задачей было их записывать. Выношу записанное на ваш суд и предлагаю всем, кто столкнулся с этим явлением, посылать свои рассказы в наш журнал. Как знать, возможно со временем наберем на сборник.
Книжная полка
Daleki predjeli SSSR-a s logorima, stepom, stražarskim tornje¬vima zastrašujuće su mjesto za mladog novaka u ruskoj vojsci. Iako nije dugo izdržao u Karagandi kao zatvorski čuvar, Oleg Pavlov je na temelju vlastitog iskustva napisao trilogiju o životu ruskog vojnika u posljednjim desetljećima 20. stoljeća.
Анонс событий
Юридическая консультация
Odluku o raspisivanju izbora za vijeća i predstavnike nacionalnih manjina donosi Vlada Republike Hrvatske u skladu s Zakonom o izboru vijeća i predstavnika nacionalnih manjina
ЛЕТОПИСЬ, ISSN 1846-8756
ИЗДАТЕЛЬ
РУССКИЙ КУЛЬТУРНЫЙ КРУГ
www.ruskaljetopis.hr

Главный редактор
Катарина Тодорцева Хлача
rinahlača@gmail.com
ruskikulturnikrug@gmail.com
GSM +385 921753826
Модераторы
Катарина Тодорцева Хлача
Виктория Тодорцева
Отдел новостей и реклама
Виктория Тодорцева

Дизайн, фотографии
Елена Литвинова
Ненад Марьян Хлача
Корректура
Евгения Чуто (русский)
Ненад Марьян Хлача (хорватский)

Перевод
Катарина Тодорцева Хлача
Виктория Тодорцева

Техническая поддержка
Тимошенко Дмитрий
Интернет-журнал издается при содействии
Фонда «РУССКИЙ МИР»

Все авторские права защищены законом

Затраты на реализацию Проекта частично покрыты за счет Гранта, предоставленного фондом «Русский мир».
 
IMPESUM
LJETOPIS, ISSN 1846-8756
IZDAVAČ
RUSKI KULTURNI KRUG
www.ruskaljetopis.hr

Glavna urednica
Katarina Todorcev Hlača
rinahlača@gmail.com
ruskikulturnikrug@gmail.com
GSM +385 921753826
Moderatori
Katarina Todorcev Hlača
Viktorija Todorceva

Odjel „Novosti iz Rusije“
i reklama
Viktorija Todorceva

Dizajn, fotografiji
Jelena Litvinova
Nenad Marijan Hlača
Lektura
Eugenija Ćuto (ruski)
Nenad Marijan Hlača (hrvatski)

Prijevod
Katarina Todorcev Hlača
Viktorija Todorceva

Tehnička podrška
Timoshenko Dmitrij
Časopis izlazi u skladu sa
«Zakonom o elektroničkim medijima»
NN 153/09, 84/11, 94/13, 136/13

Sva autorska prava zakonom su zaštićena